Театр и смысл (или - Театр и жизнь; или - Жизнь - театр)

Оформленной идеей (жизнь – театр) мы обязаны Шекспиру, хотя, несомненно, он не первый вспахал эту целину. Только вот – неожиданному Шекспиру. В его пьесах немало подходящих для этой формулы мест. Увы, все они были отвергнуты, а формула неожиданно подарена погибающему Макбету, произносящему в V акте личной трагедии следующее:

Life's but a walking shadow, a poor player,

That struts and frets his hour upon the stage,

And then is heard no more. It is a tale

Told by an idiot, full of sound and fury,

(Macbeth Act 5, scene 5, 19–28)

Раз пишу по-русски, обязан дать перевод. Лучше бы, готовенький. Только, как водится, знаменитые переводы кошмарны. Имеют мало общего с оригиналом. И, вдобавок, концептуальны.

Вот, например, Лозинский:

Жизнь – ускользающая тень, фигляр,

Который час кривляется на сцене

И навсегда смолкает; это – повесть,

Рассказанная дураком, где много

И шума и страстей, но смысла нет.

Жизнь — это только тень, комедиант,

Паясничавший полчаса на сцене

И тут же позабытый; это повесть,

Которую пересказал дурак:

В ней много слов и страсти, нет лишь смысла.

Жизнь только тень, она актер на сцене.

Сыграл свой час, побегал, пошумел,

и был таков. Жизнь – сказка в пересказе

глупца. Она полна трескучих слов

и ничего не значит.

Все трое – халтурщики. Ибо (1) жизнь – не тень, не только тень и не ускользающая тень, а движущаяся тень, призрак, отнюдь не неуловимый – просто живущий по своим, призрачным законам; (2) именно, по законам театра, только бедного и не пользующегося успехом; она – незадачливый актер, однако, знающий свою работу; он, быть может, фигляр, но не кривляющийся на сцене, не паясничающий (тем более, полчаса, а не обозначенный и оплаченный час), во всяком случае, далеко не только паясничающий комедиант; еще обиднее – «побегал, пошумел» Пастернака, игнорировавшее то обстоятельство, что автор четко охарактеризовал сценический жанр; (3) хуже всего – авторство пьесы напрасно приписано дураку или глупцу; (4) произведение якобы полно «шума и страстей» (еще хуже – «и шума, и страстей» – пощечина Шекспиру), «слов и страсти», а то и просто «трескучих слов».

Сейчас самое время заподозрить меня в попытке просунуть собственный перевод, но в нем, по счастью, нет необходимости. Россия богата талантами. Перевод, сделанный в 20-х годах ХХ века Анной Дмитриевной Радловой не только умен и правилен, но и в сто раз красивее. На него и обопремся. Прежде всего, однако, обосную.

Жизнь – тень бегущая; актер несчастный,

Что час свой чванится, горит на сцене, –

И вот уж он умолк навек; рассказ,

Рассказанный кретином с пылом, с шумом,

Но ничего не значащий.

Во-первых – «тень бегущая» ( a walking shadow ). Лучше бы «шагающая», как экскаватор, но не принципиально. Во-вторых, «актер несчастный» ( a poor player ). В-третьих, абсолютно гениальное, как у Шекспира, «что час свой чванится, горит на сцене», об этом ниже. В-четвертых, точно опознанный, совершенно необходимый «кретин». В-пятых, «с пылом, с шумом». В 20-е годы это, в отличие от «трескучих слов», честно могло сойти за «шум и ярость», только порядок обратный. Ведь все иные версии стали невозможны только после осмысления фолкнеровского романа. Но его роман «Шум и ярость», « sound and fury », обретшие, наконец, определенные артикли, вышел лишь в 1929 году, а его русское осмысление происходило гораздо позже, в шестидесятые и далее.

Так что, располагая переводом Радловой, я могу не очень-то стараться. Ох, неспроста К.И. Чуковский, личность довольно пустая, обвинил Радлову (если верить девушке «Вики») «во всестороннем огрублении произведений», которые она переводила. Человеку, понимавшему и уважавшему Шекспира, не нашлось места среди переводчиков, адаптировавших его для читателей «от двух до пяти», превращавших великого греховодника в Эдуарда Асадова. Сходным образом они препарировали и других – что Данте, что Вийона. Да ведь это же комплимент!

Итак, что же такое жизнь, та, которая шекспировский театр?

Шагающая тень. В каком смысле «тень»? Ровно в том, в котором она «актер». Попросту, актер живет на маленькой сцене, а не в большом зале. Или на большой сцене, а не в маленьком зале. Главное, не в зале. Не там, где мы переживаем наши боли и радости, мнимые – но хлеще любых сценических. Она видима и (как сейчас станет ясно) слышима – но неощутима. Мы и жизнь находимся в параллельных пространствах, которым тактильно, физически, сексуально не сойтись.

Но это только начало. Шекспир и Радлова (не случайно – театральные работники) ясно высказались в профессиональном, сценическом плане, опущенном прочими переводчиками. Жизнь – именно шекспировский театр, не какой-нибудь другой. Шекспир, как всегда, высказался жестко ясно: « That struts and frets his hour upon the stage ». В прошлом веке вышла даже книга с этим названием. Все больше о театре.

« Strut » – « ходить с важным, напыщенным видом », « важная или неестественная походка », « медленный танец со сложными движениями », « нести, поддерживать, подпирать ». В моем пока несуществующем переводе для « strut » была заготовка: «выступает, будто пава». Пава – это, ясное дело, павлин.

« Fret » – « беспокоиться, волноваться, раздражаться». В нашем плане – суетиться. Нечто совершенно обратное « strut ».

Вдобавок, наш « poor », «несчастный» или «бедный», актер – не « actor », а « player », то есть скорее игрок, клоун, жонглер или акробат (может быть, даже фигляр, как у Лозинского, только это слово – ругательное, хотя нет нужды в негативной характеристике), чем классический актер. В общем, не Лоуренс Оливье.

Иными словами, он то пава, то петух.

Таким образом, жизнь – не просто театр, а театр определенного жанра, театр, построенный на противоположностях. Феллини заподозрил бы цирк. Театр, не чуждый грубости, зато чуждый ибсеновской эмоциональной никчемности, как замечательно подметила А.Радлова: « Час свой чванится, горит на сцене ». То чванится, то горит. Именно так .

Далее – далее Шекспир, огульно отрицаемый Чуковским. Грубый, вульгарный Шекспир. «Р ассказ, рассказанный ». Жуткая тавтология, не правда ли? Недостаток литературного мастерства? Только у кого? У Шекспира или у Радловой? А может быть, просто дань гению? Ведь именно так в оригинале: « A tale told ». Масло масляное. Лозинский со товарищи изящно поправили: «повесть, рассказанная», «повесть, пересказанная»; у Пастернака получше: « сказка в пересказе », только вот – чересчур красиво. Не надо Шекспиру красивостей.

Случайно ли Шекспир пошел на такое? Нет, конечно. Ибо налицо не просто «рассказ, рассказанный», а «рассказ, рассказанный кретином». Именно кретином! Это самый точный перевод старинного « idiot », ибо традиционное « fool » означало бы скорее «шут», то есть «дурак-актер», «умный дурак», «клоун» – нежели обычное «дурак». Шекспир не шута имел в виду, а слабоумного, олигофрена. Шут такую историю, «масло масляное», не расскажет. Только природный кретин.

Что еще кретин может рассказать?

Осталось выяснить, чем «полон» (тут Пастернак прав) рассказ кретина. « Full of sound and fury ». Что это? Возможностей, собственно, две. Первая просто напрашивается – театральной пиротехникой. Ибо не было и нет нужды объяснять, что такое « sound ». Ну, а « fury » – прежде всего, античная фурия, театральное божество мщения, героиня всевозможных прологов и эпилогов, а заодно « intense , disordered , and often destructive rage » – особенно на сцене . Другая возможность (опираемся, опять-таки, на « sound ») – море, самый «шум» которого бесценен и целебен, а «ярость» – завязка и развязка замечательных сюжетов. Вспомним хоть «Бурю».

Еще вернее – и то, и другое вместе. Море в театре.

Поэтому свидетельство Фолкнера ошеломляет.

Мало того, что он грубо, как А.Радлова, позаимствовал у Шекспира «кретина» и заставил его «рассказывать рассказ», который не понимает. Да его и понять невозможно – сцена для зрителя непознаваема. Рассказ грубый, опять-таки, как у Радловой. Театральный – в том смысле, что происходит на сцене, а не где-нибудь еще. Ну, и море. То самое, далекое, которого нет в сухопутном романе, как нет его на театральной сцене – только оно все равно шумит и ярится. Поэтому «шум и ярость», а не «слова и страсти».

Слушайте шагающую тень – море в «Шуме и ярости» Фолкнера:

«Стоило мне представить тот виргинский можжевельник, и казалось – слышу шепоты и всплески, чую толчки горячей крови в одичалом неукрытом теле, вижу – на красном фоне век – стадо на волю пущенных свиней, спарено кидающихся в море».

«Блестит вода, играет, будто дышит, и плот покачивается, как будто дышит тоже, и обломки к морю плывут полупогруженно – на мирный сон в морские пещеры и гроты».

«Я продал луг за право смерти в Гарвардском Кэдди говорила в пещерах и гротах морских им мирно крошиться колеблемым донным теченьем Гарвардский университет звучит ведь так утонченно сорок акров не столь уж высокая цена за красивый звук. Красивый мертвый звук».

Если это не с шекспировской сцены – я ваша бабушка.

Я, честно говоря, не знаю, кто написал пьесы, переведенные Пастернаком и Лозинским (одобренные Чуковским). Кто-то небесталанный, но не настоящий. Аристократ с университетским образованием? Пожалуйста. Коллектив либертенов? Ради бога. Королева Елизавета? Сколько угодно. Но только не тот, кто написал оригиналы. Не тот, кого переводили мы с А.Д. Не тот, у кого театр – это « a poor player struts and frets his hour upon the stage ». Тот, для кого театр – жизнь, ремесло, а не увлечение. Для кого « sound and fury » – не иносказания. Особенно « sound ».

Не знаю, какую фамилию – и какие псевдонимы – он носил. Полагаю, вместе с тем, что его реальные титулы не были дворянскими. В отличие от сценических.

Не сомневаюсь, что, в отличие от большинства аристократов, он, по крайней мере, в конце жизни, был состоятельным человеком. Как и другой профи – Мольер.

Для иллюстрации довольно завещания со второй по качеству кроватью. Его точно написал литературный гений. Едва ли Френсис Бэкон. Думаю, тот же самый, кто сочинил «Гамлета» и «Лира». Откуда взяться второму?

Взять свои слова обратно и попробовать перевести? ОК, но с обязательной цитатой из А.Д…

Life ' s but a walking shadow , a poor player , Жизнь – пляшущая тень, убогий комик,

That struts and frets his hour upon the stage, Что час шагает , прыгает по сцене ,

And then is heard no more. It is a tale И затихает в миг . Она – рассказ,

Told by an idiot, full of sound and fury, Рассказанный кретином , шум и ярость ,