Московский дневник. Катарина Венцль - Журнал А.С.Тер-Оганьяна — ЖЖ

В «Новом литературном обозрении» выходит книга, имеющая немало шансов быть названной «скандальной». 608 страниц московских дневников немецкой славистки Катарины Венцль, которая провела в России три года – с 1994-го по 1997-й. Венцль окунулась в жизнь столичной богемы самых, пожалуй, лихорадочных постсоветских лет российской истории, взгляд ее – острый, саркастичный, несмотря на то, что она предпочитает маску «простодушного иностранца». Среди ее героев известные художники, литераторы, философы, тусовщики; вряд ли каждому из них понравится собственный портрет. Хоть Венцль и отрицает это, ее «Московский дневник» ведет происхождение от одноименного сочинения Вальтера Беньямина, однако от автора 1990-х годов не дождешься знаменитой беньяминовской фразы о том, как он сидел у закрытой двери в комнату возлюбленной, ел марципаны, читал Пруста и плакал. Вот почти наугад выбранный отрывок из «Московского дневника» Катарины Венцль (1995 год):http://www.nlobooks.ru/rus/news/2116/2601/

Катарина Венцль родилась в Мюнхене в 1967. В Москве оказалась в 1994 в качестве аспирантки-русистки. Писала работу на тему "Идиомы в русском политическом дискурсе". Но под впечатлением московской художественной жизни увлеклась современным искусством. Автор многих выставок, проходивших в основном в Петербурге (последняя по времени прошла там в 2009).Сегодня живет в Берлине. По-прежнему плотно контактирует с живущими в этом городе российскими художниками.Работает переводчиком в МИДе ФРГ. Ее полная худ.биография: http://sites.google.com/site/katharinawenzl/biografie-%D0%B1%D0%B8%D0%BE%D0%B3%D1%80%D0%B0%D1%84%D0%B8%D1%8F2

# Вечером я звоню по телефону, оставленному мне Кошляковым, но нет гудка. Позже я все же дозваниваюсь до квартиры, но Кошлякова нет дома. Подошедший к телефону бойкий дедушка скрипучим, как дверь старенького шкафа, голосом советует перезвонить завтра.

# Кошляков встречает меня на станции метро “Бауманская”. По дороге он рассказывает, что район старый, и в нем находилась Немецкая слобода. Кирпичный дом, в котором он живет, давно не ремонтировался. В коммуналке на третьем этаже у него есть скромная жилая комната. Комната обставлена скудной, простой мебелью. Одежда убрана на штангу, приделанную к стене рядом с окном. Кошляков говорит, что он при многочисленных переездах мебель с собой не берет, а оставляет. Он-де всегда живет в коммуналках близ центра, а мебель как-нибудь материализуется сама.Мастерская Кошлякова находится этажом ниже, в восьмикомнатной квартире с высокими потолками, заселенной в основном художниками. Квартира забита холстом, рамами и картинами. От них стоит запах красок и клея. В мастерской Кошлякова сохранилась печка, облицованная кафелем. Стены обклеены белой бумагой А-второго формата, которую он задешево достал в какой-то типографии. Мастерская достаточно просторная, Кошляков складирует в ней огромных размеров произведения – немецкие фотообои, на которых он нарисовал архитектурные фантазии. Еще есть картины с изображением видов Москвы, на которых город напоминает древнеримские или древнегреческие монументы. Есть картина Садового кольца, к которой прилагается гипсовый макет фигуры советского интеллигента в галстуке, читающего книгу. Макет Кошляков нашел в развалинах мастерской скульптора Томского.Где-то в середине длинного коридора лежит Дик – лохматая собака с чертами овчарки. Дик лениво дрыхнет, мало реагируя на происходящее. Только когда мы проходим на кухню, он медленно поднимается и плетется за нами, чтобы лечь на кухонный пол. Большая, покрашенная в темно-зеленый цвет кухня практически пуста. Трубы карабкаются по стенам, по всей длине кухни протянуты провисающие в середине веревки для белья. У простенка между двумя окнами одиноко стоит покосившаяся газовая плита. Одна из двух конфорок горит. В левом окне выбита часть стекла. Справа от двери перегородка отделяет покрытую несмывающимся слоем грязи ванну. Над ней уныло висит маленький ржавый кран, из которого капает холодная вода. Кошляков говорит, что в доме нет горячей воды и воду приходится греть на плите. В тусклом свете лампочки в туалете виднеется безнадежно почерневший унитаз. Махровая вонь столбом.Вскипятив воду для чая, мы возвращаемся в мастерскую. Кошляков знакомит меня с обитателями квартиры – любителем песен донских казаков Шабельниковым, его бледной и худой женой Таней из Твери, недавно поступившей на отделение критики в литинститут, и подругой на данный момент пребывающего в Берлине художника Дубоссарского Викой. После некоторого количества выпитого “киндзмараули” тощая, как щепка, миниатюрная, угловатенькая Вика, покружившись под звучащий с аудиокассеты скрипичный концерт Моцарта, обессиленно падает на пол, смеясь. Кошляков на кухне играет фламенко на гитаре. Тетя Галя из деревни, живущая в каморке за кухней, выгоняет его в коридор. Ей эта музыка не нужна.Когда мне становится плохо от выпитого вина, Кошляков предлагает мне съесть кусок хлеба с ливерной колбасой. Я, отказавшись от бутерброда, отсыпаюсь в пустующей комнате Дубоссарского.Поздним утром Кошляков пытается заставить меня позавтракать борщом с салом, черным хлебом с толстым слоем масла, чесноком и яичницей с помидором. Твердит, что надо есть здоровую и полезную пищу. После завтрака он показывает мне фотографии родного Сальска и Москвы – руин империи.Когда мы уже заканчиваем просмотр фотографий, в мастерскую заходит темный персонаж в светлом плаще, с зонтом в руках. Беспокойно расхаживая по комнате, он живо жестикулирует и нервно шутит тем хриплым голосом, который я услышала на днях по телефону. На вид ему около тридцати. Его зовут Авдей Тер-Оганян.Появившееся за окнами солнце заливает мастерскую светом. Мы с Кошляковым отправляемся на прогулку. Перед бывшим монастырем из красного кирпича сидят бомжи и греются на солнце. От статуй спортсменов и каменных ваз на построенном в пятидесятые годы, ныне разрушающемся стадионе отбились целые куски. На дикорастущей траве мать, сын и овчарка играют в футбол.За четвертым автобусным парком – церковь Петра и Павла. Кошляков говорит, что ее проект начертил сам Петр Первый. Дальше – сад и заброшенные усадьбы. Зеленая дверь в серой, облупленной стене, столб забора с таинственным змеевидным знаком. В луже на асфальте – тень от перил моста. Вдоль наклонившегося в сторону мостовой фасада покосившегося дома добираемся до “Красных ворот”, оттуда едем на автобусе по Садовому кольцу – у Кошлякова дела в “Якут-галерее”.