Русская советская поэтесса Белла Ахмадулина стихи о любви.

То ли будет, другое. Я и знать не хочу - Разобьюсь ли о горе, Или в счастье влечу.

Мне и страшно, и весело, Как тому кораблю. Не жалею, что встретила. Не боюсь, что люблю.

Не проходи весной по лужицам, По следу следа моего. Я знаю - снова не получится Из этой встречи ничего.

Ты думаешь, что я из гордости Хожу, с тобою не дружу? Я не из гордости - из горести Так прямо голову держу.

Как ты любил? - ты пригубил Погибели. Не в этом дело. Как ты любил? - ты погубил, Но погубил так неумело.

Жестокость промаха. О, нет Тебе прощенья. Живо тело И бродит, видит белый свет, Но тело мое опустело.

Работу малую висок Еще вершит. Но пали руки, И стайкою, наискосок, Уходят запахи и звуки.

Она была такая гордая - Вообразив себя рекой, Она входила в море голая И море трогала рукой.

Освободясь от ситцев лишних, Так шла и шла наискосок. Она расстегивала лифчик, Чтоб сбросить лифчик на песок.

И вид ее предплечья смутного Дразнил и душу бередил. Там белое пошло по смуглому, Где раньше ситец проходил.

Она смеялася от радости, В воде ладонями плеща, И перекатывались радуги От головы и до плеча.

Луну над головой держать я притерпелась Для пущего труда, для возбужденья дум. Но в нынешней луне - бессмысленная прелесть, И стелется Арбат пустыней белых дюн.

Лепечет о любви сестра-поэт-певунья - Вполглаза покошусь и усмехнусь вполрта. Как зримо возведен из толщи полнолунья Чертог для Божества, а дверь не заперта.

Как бедный Гоголь худ там, во главе бульвара, И одинок вблизи вселенской полыньи. Столь длительной луны над миром не бывало, Сейчас она пройдет. Ни слова о любви!

Так долго я жила, что сердце притупилось Но выжило в бою с невзгодой бытия, И вновь свежим-свежа в нём чья-то власть и милость. Те двое под луной - неужто ты и я?

Всё чудно в ней: и доблесть худобы, И рыцарский какой-то блеск во взгляде, И смуглый лоб. Я знаю эти лбы: Ночь напролёт при лампе и тетради.

Так и сказала: - Мне осьмнадцать лет. Меня никто не понимает в доме. И пусть! И пусть! Я знаю, что поэт! - И плачет, не убрав лицо в ладони.

Люблю, как смотрит гневно и темно, И как добра, и как жадна до боли. Я улыбаюсь. Знаю, что - давно, А думаю: давно ль и я, давно ли.

Прощается. Ей надобно - скорей, Не расточив из времени ни часа, Робеть, не зная прелести своей, Печалиться, не узнавая счастья.

И поспешит твое перо К той грамоте витиеватой, Разумной и замысловатой, И ляжет на душу добро.

Уже ты мыслишь о друзьях Все чаще, способом старинным, И сталактитом стеаринным Займешься с нежностью в глазах.

И Пушкин ласково глядит, И ночь прошла, и гаснут свечи, И нежный вкус родимой речи Так чисто губы холодит.

Как я люблю минувшую весну, И дом, и сад, чья сильная природа Трудом горы держалась на весу Поверх земли, но ниже небосвода.

Люблю сейчас, но, подлежа весне, Я ощущала только страх и вялость К объему моря, что в ночном окне Мерещилось и подразумевалось.

Когда сходились море и луна, Студил затылок холодок мгновенный, Как будто я, превысив чин ума, Посмела фамильярничать с Вселенной.

В суть вечности заглядывал балкон - Не слишком ли? Но оставалась радость, Что, возымев во времени былом День нынешний,- за всё я отыграюсь.

Не наглость ли - при море и луне Их расточать и обмирать от чувства: Они живут воочью, как вчерне, И набело навек во мне очнутся.

Что происходит между тем и тем Мгновеньями? Как долго длится это - В душе крепчает и взрослеет тень Оброненного в глушь веков предмета.

Не в этом ли разгадка ремесла, Чьи правила: смертельный страх и доблесть, Блеск бытия изжить, спалить дотла И выгадать его бессмертный отблеск?

Прощай! Всё минет: сад и дом, Двух душ таинственные распри И медленный любовный вздох Той жимолости у террасы.

В саду у дома и в дому Внедрив многозначенье грусти, Внушала жимолость уму Невнятный помысел о Прусте.

Смотрели, как в огонь костра, До сна в глазах, до мути дымной, И созерцание куста Равнялось чтенью книги дивной.

Меж наших двух сердец - туман Клубился! Жимолость и сырость, И живопись, и сад, и Сван - К единой муке относились.

То сад, то Сван являлись мне, Цилиндр с подкладкою зеленой Мне виделся, закат в Комбре И голос бабушки влюбленной.

Прощай! Но сколько книг, дерев Нам вверили свою сохранность, Чтоб нашего прощанья гнев Поверг их в смерть и бездыханность.

Прощай! Мы, стало быть, - из них, Кто губит души книг и леса. Претерпим гибель нас двоих Без жалости и интереса.

Чтоб вздрагивали руки В колечках ледяных, Чтобы сходились рюмки Во здравье молодых.

Чтоб каждый мне поддакивал, Пророчил сыновей, Чтобы друзья с подарками Стеснялись у дверей.

Сорочки в целлофане, Тарелки, кружева. Чтоб в щёку целовали, Пока я не жена.

Платье мое белое Заплакано вином, Счастливая и бедная Сижу я за столом.

Страшно и заманчиво То, что впереди. Плачет моя мамочка,- Мама, погоди.

. Наряд мой боярский Скинут на кровать. Мне хорошо бояться Тебя поцеловать.

Громко стулья ставятся Рядом, за стеной. Что-то дальше станется С тобою и со мной.

К проклятой помощи твоей Я не прибегнула ни разу. Среди кулис, среди теней Ты спасся, незаметный глазу.

Но в этом сраме и бреду Я шла пред публикой жестокой - Все на беду, все на виду, Все в этой роли одинокой.

О, как ты гоготал, партер! Ты не прощал мне очевидность Бесстыжую моих потерь, Моей улыбки безобидность.

И жадно шли твои стада Напиться из моей печали. Одна, одна - среди стыда Стою с упавшими плечами.

Но опрометчивой толпе Герой действительный не виден. Герой, как боязно тебе! Не бойся, я тебя не выдам.

Вся наша роль - моя лишь роль. Я проиграла в ней жестоко. Вся наша боль - моя лишь боль. Но сколько боли. Сколько. Сколько.

Это имя, каким назвалась, Потому что сама захотела, — Нарушенье черты и предела И востока незваная власть, Так — на северный край чистотела Вдруг — персидской сирени напасть.

Но её и моё имена Были схожи основой кромешной, Лишь однажды взглянула с усмешкой, Как метелью лицо обмела. Что же было мне делать — посмевшей Зваться так, как назвали меня?

Я завидую ей — молодой До печали, но до упаданья Головою в ладонь, до страданья, Я завидую ей же — седой В час, когда не прервали свиданья Две зари по-над невской водой.

Да, как колокол, грузной, седой, С вещим слухом, окликнутым зовом, То ли голосом чьим-то, то ль звоном, Излучённым звездой и звездой, С этим неописуемым зобом, Полным песни, уже неземной.

Я завидую ей — меж корней, Нищей пленнице рая и ада. О, когда б я была так богата, Что мне прелесть оставшихся дней? Но я знаю, какая расплата За судьбу быть не мною, а ей.

Старинной вазою зеленой Вдруг станет на краю стола, И ты склонишься удивленный Над чистым омутом стекла.

Встревожится квартира ваша, И будут все поражены. - Откуда появилась ваза?- Ты строго спросишь у жены.-

И антиквар какую плату Спросил?- О, не кори жену - То просто я смеюсь и плачу И в отдалении живу.

И слезы мои так стеклянны, Так их паденья тяжелы, Они звенят, как бы стаканы, Разбитые средь тишины.

За то, что мне тебя не видно, А видно - так на полчаса, Я безобидно и невинно Свершаю эти чудеса.

Вдруг облаком тебя покроет, Как в горних высях повелось. Ты закричишь: - Мне нет покою! Откуда облако взялось?

Но суеверно, как крестьянин, Не бойся, "чур" не говори - То нежности моей кристаллы Осели на плечи твои.

Я так немудрено и нежно Наколдовала в стороне, И вот образовалось нечто, Напоминая обо мне.

Но по привычке добрых бестий, Опять играя в эту власть, Я сохраню тебя от бедствий И тем себя утешу всласть.

Прощай! И занимайся делом! Забудется игра моя. Но сказки твоим малым детям Останутся после меня.

Ещё за то, что, стиснув створки сердца, Клад бытия не отдавал моллюск, Отдать и вынуть — вот простое средство Быть в жемчуге при свете бальных люстр.

Как будто мало ямба и хорея Ушло на ваши души и тела, На каторге чужой любви старея, О, сколько я стихов перевела!

Капризы ваши, шеи, губы, щёки, Смесь чудную коварства и проказ — Я всё воспела, мы теперь в расчёте, Последний раз благословляю вас!

Кто знал меня, тот знает, кто нимало Не знал — поверит, что я жизнь мою, Всю напролёт, навытяжку стояла Пред женщиной, да и теперь стою.

Не время ли присесть, заплакать, с места Не двинуться? Невмочь мне, говорю, Быть тем, что есть, и вожаком семейства, Вобравшего зверьё и детвору.

Довольно мне чудовищем бесполым Быть, другом, братом, сводником, сестрой, То враждовать, то нежничать с глаголом, Пред тем, как стать травою и сосной.

Машинки, взятой в ателье проката, Подстрочников и прочего труда Я не хочу! Я делаюсь богата, Неграмотна, пригожа и горда.

Я выбираю, поступясь талантом, Стать оборотнем с розовым зонтом, С кисейным бантом и под ручку с франтом. А что есть ямб — знать не хочу о том!

Лукавь, мой франт, опутывай, не мешкай! Я скрою от незрячести твоей, Какой повадкой и какой усмешкой Владею я — я друг моих друзей.

Красавицы, ах, это всё неправда! Я знаю вас — вы верите словам. Неужто я покину вас на франта? Он и в подруги не годится вам.

Люблю, когда, ступая, как летая, Проноситесь, смеясь и лепеча. Суть женственности вечно золотая Всех, кто поэт, священная свеча.

Обзавестись бы вашими правами, Чтоб стать, как вы, и в этом преуспеть! Но кто, как я, сумеет встать пред вами? Но кто, как я, посмеет вас воспеть?

Недавно, добрый и почтенный, Сосед мой умер, и вдова, Для совершенья жизни бренной, Уехала, а дом сдала. Так появились брат с сестрою. По вечерам в чужом окне Сияла кроткою звездою Их жизнь, неведомая мне.

В благовоспитанном соседстве Поврозь мы дождались зимы, Но, с тайным любопытством в сердце, Невольно сообщались мы. Когда вблизи моей тетради Встречались солнце и сосна, Тропинкой, скрытой в снегопаде, Спешила к станции сестра. Я полюбила тратить зренье На этот мимолётный бег, И длилась целое мгновенье Улыбка, свежая, как снег.

Брат был свободен и не должен Вставать, пока не встанет день. Кто он? - я думала. - Художник. А думать дальше было лень. Всю зиму я жила привычкой Их лица видеть поутру И знать, с какою электричкой Брат пустится встречать сестру. Я наблюдала их проказы, Снежки, огни, когда темно, И знала, что они прекрасны, А кто они - не всё ль равно? Я вглядывалась в них так остро, Как в глушь иноязычных книг, И слаще явного знакомства Мне были вымыслы о них. Их дней цветущие картины Растила я меж сонных век, Сослав их образы в куртины, В заглохший сад, в старинный снег.

Весной мы сблизились - не тесно, Не участив случайность встреч. Их лица были так чудесно Ясны, так благородна речь. Мы сиживали в час заката В саду, где липа и скамья. Брат без сестры, сестра без брата, Как ими любовалась я! Я шла домой и до рассвета Зрачок держала на луне.

Когда бы не несчастье это, Была б несчастна я вполне.

Тёк август. Двум моим соседям Прискучила его жара. Пришли, и молвил брат: - Мы едем. - Мы едем, - молвила сестра. Простились мы - скорей степенно, Чем пылко. Выпили вина. Они уехали. Стемнело. Их ключ остался у меня.

Затем пришло письмо от брата: Коли прогневаетесь Вы, Я не страшусь, мне нет возврата В соседство с Вами, в дом вдовы. Зачем, простак недальновидный, Я тронул на снегу Ваш след Как будто фосфор ядовитый В меня вселился - еле видный, Доныне излучает свет Ладонь. - с печалью деловитой Я поняла, что он - поэт, И заскучала. Тем не мене Отвыкшие скрипеть ступени Я поступью моей бужу, Когда в соседний дом хожу, Одна играю в свет и тени И для таинственной затеи Часы зачем-то завожу И долго за полночь сижу. Ни брата, ни сестры. Лишь в скрипе Зайдётся ставня. Видно мне, Как ум забытой ими книги Печально светится во тьме. Уж осень. Разве осень? Осень. Вот свет. Вот сумерки легли. - Но где ж роман, - читатель спросит. - Здесь нет героя, нет любви!

Меж тем - всё есть! Окрест крепчает Октябрь, и это означает, Что тот, столь счастливо любивший Печаль и блеск осенних дней, Идёт дорогою обычной На жадный зов свечи моей. Сад облетает первобытный, И от любви кровопролитной Немеет сердце, и в костры Сгребают листья. Брат сестры, Прощай навеки! Ночью лунной Другой возлюбленный безумный, Чья поступь молодому льду Не тяжела, минует тьму И к моему подходит дому. Уж если говорить люблю! - То, разумеется, ему, А не кому-нибудь другому. Очнись, читатель любопытный! Вскричи: - Как, намертво убитый И прочный, точно лунный свет, Тебя он любит! - Вовсе нет. Хочу соврать и не совру, Как ни мучительна мне правда. Боюсь, что он влюблён в сестру Стихи слагающего брата. Я влюблена, она любима, Вот вам сюжета грозный крен. Ах, я не зря её ловила На робком сходстве с Анной Керн! В час грустных наших посиделок Твержу ему: - Тебя злодей Убил! Ты заново содеян Из жизни, из любви моей! Коль ты таков - во мглу веков Назад сошлю! Не отвечает И думает: - Она стихов Не пишет часом - и скучает.

Вот так, столетия подряд, Все влюблены мы невпопад, И странствуют, не совпадая, Два сердца, сирых две ладьи, Ямб ненасытный услаждая Великой горечью любви.

У, чудища, в которых всё нечётко! Указка им — лишь наущенье звёзд. Не верьте им, что кружева и чёлка. Под чёлкой — лоб. Под кружевами — хвост.

И не хотят, а притворятся ловко. Простак любви влюбиться норовит. Грозна, как Дант, а смотрит, как плутовка. Тать мглы ночной, «мне страшно!» — говорит.

Муж несравненный! Удели ей ада. Терзай, покинь, всю жизнь себя кори. Ах, как ты глуп! Ей лишь того и надо: Дай ей страдать — и хлебом не корми!

Твоя измена ей сподручней ласки. Когда б ты знал, прижав её к груди: Всё, что ты есть, она предаст огласке На столько лет, сколь есть их впереди.

Кто жил на белом свете и мужского Был пола, знает, как судьба прочна В нас по утрам: иссохло в горле слово, Жить надо снова, ибо ночь прошла.

А та, что спит, смыкая пуще веки, — Что ей твой ад, когда она в раю? Летит, минуя там, в надзвёздном верхе, Твой труд, твой долг, твой грех, твою семью.

А всё ж — пора. Стыдясь, озябнув, мучась, Напялит прах вчерашнего пера И — прочь, одна, в бесхитростную участь Жить, где жила, где жить опять пора.

Те, о которых речь, совсем иначе Встречают день. В его начальной тьме, О, их глаза, — как рысий фосфор, зрячи, И слышно: бьётся сильный пульс в уме.

Отважно смотрит! Влюблена в сегодня! Вчерашний день ей не в науку. Ты — Здесь ни при чём. Её душа свободна. Ей весело, что листья так желты.

Ей важно, что тоскует звук о звуке. Что ты о ней — ей это всё равно. О муке речь. Но в степень этой муки Тебе вовек проникнуть не дано.

Ты мучил женщин, ты был смел и волен, Вчера шутил — уже не помнишь с кем. Отныне будешь, славный муж и воин, Там, где Лаура, Беатриче, Керн.

По октябрю, по болдинской аллее Уходит вдаль, слезы не обронив, — Нежнее женщин и мужчин вольнее, Чтоб заплатить за тех и за других.