Иностранцы о русских. Часть 2: Отношения русского народа и власти

«В России всякий правитель — бог» и другие высказывания иностранцев об отношениях русского народа и власти.

Мы уже делились с тобой комплементарными цитатами деятелей прошлого о русских. Теперь пришла пора менее приятных высказываний тех же деятелей.

Сигизмунд фон Герберштейн, австрийский дипломат, уроженец современной Словении; дважды посетил Московию в качестве посредника в мирных переговорах Москвы и Литвы — в 1517 и 1526 годах

Он [русский] даже не может пожаловаться на это [конфискацию государем имущества], он ответит, что у него нет ничего своего, но все его имение принадлежит Богу и государевой милости; он не может сказать, как простые люди в Англии, если у нас что-нибудь есть, что оно — «Бога и мое собственное». Можно сказать, что русские люди находятся в великом страхе и повиновении и каждый должен добровольно отдать свое имение, которое он собирал по клочкам и нацарапывал всю жизнь, и отдавать его на произволение и распоряжение государя. О, если бы наши смелые бунтовщики были бы в таком же подчинении и знали бы свой долг к своим государям!

Ричард Ченслор, английский мореплаватель

Земля дика, законы здесь не властны, от воли короля зависит миловать иль убивать несчастных… Где лучшие сословия не имеют надежной гарантии в сохранности земель, жизней… и все преклоняются перед волей князя.

Джордж Турбервилль, секретарь в английском посольстве, к Ивану Грозному в 1568–1569 годах

Никто не смеет в чем-нибудь перечить ему [царю] ни словом, ни мнением, ни делом: все должны исполнять его волю и оставаться довольными, что бы он ни сделал, чего бы ни захотел. Потому что здесь имеет силу: «Так хочу, так велю, будь вместо доводов мое желание». Все они должны говорить, что все его приказания справедливы и законны, и воля его — воля Божия.

Петр Петрей, швед, был в России во время Смуты в 1601–1604 годах, затем два раза ездил посланником шведского короля в Москву (в 1608 и 1611 годах)

Московиты без всякой науки и образования… А что московиты изгоняют все знания, это надобно приписать самим государям, которые ненавидят их из опасения, что подданные, пожалуй, наберутся в них духа свободы да потом и восстанут, чтобы сбросить с себя гнетущее их деспотическое иго.

Августин Мейерберг, австрийский дипломат

Единство действия, присущее деспотизму, делает Россию очень страшной. Достаточно воли государя, чтобы потрясти все части этого обширного организма: никаких препятствий, никаких противовесов, никаких посредствующих властей. Чего желает император, то и совершается; прав он или неправ, это все равно… Надо бояться не счастливых народов, а диких и фанатичных. У последних на первом плане является физическая сила и интенсивность действий, являющаяся результатом того, что это действие никогда не освещается размышлениями или партийными соображениями, умертвляющими действие. В России нет общественного мнения, да и не может быть.

Франсуа Габриель де Бре, французский дипломат; жил в России в 1799–1801 годах как посланник от Мальтийского ордена и в 1808–1812 годах — в качестве посланника Баварии

В России всякий правитель — бог.

Император боится гласности так же сильно, как Россия боится императора.

В России повсюду властвует секрет — административный, политический, общественный; скрытность, полезная и бесполезная.

В России собственной жизнью распоряжается только монарх. Судьба, мощь, воля целого народа — все пребывает в руках одного человека.

В России человеческая жизнь не ставится ни во что.

Здесь [в России] никто ни о чем не говорит, и однако же все всё знают.

История составляет в России часть казенного имущества, это моральная собственность венценосца… Ее хранят в дворцовых подвалах вместе с сокровищами императорской династии и народу из нее показывают только то, что сочтут нужным.

Различия между людьми в этой стране столь резки, что кажется, будто крестьянин и помещик не выросли на одной и той же земле. У крепостного свое отечество, у барина — свое. Государство здесь внутренне расколото, и единство его лишь внешнее.

Ничем не сдерживаемый деспотизм одурманивает ум человеческий. Сохранить рассудок после двадцатилетнего пребывания на российском престоле может либо ангел, либо гений, но еще с большим изумлением и ужасом я вижу, как заразительно безумие тирана и как легко вслед за монархом теряют разум его подданные; жертвы становятся старательными пособниками своих палачей.

Лгать в России означает охранять общество, сказать же правду значит совершить государственный переворот.

Чем больше я узнаю Россию, тем больше понимаю, отчего император запрещает русским путешествовать и затрудняет иностранцам доступ в Россию. Российские политические порядки не выдержали бы и двадцати лет свободных сношений между Россией и Западной Европой.

В других странах все защищают гражданина от представителя власти, злоупотребляющего ею; здесь же [в России] полицейский чиновник всегда защищен от справедливых протестов человека, над которым он надругался.

Российская империя — это лагерная дисциплина вместо государственного устройства, это осадное положение, возведенное в ранг нормального состояния общества.

Россия — плотно закупоренный котел с кипящей водой, причем стоит он на огне, который разгорается все жарче; я боюсь, как бы он не взорвался.

Астольф де Кюстин, французский писатель, путешественник, автор книги «Россия в 1839 году»