Фронтовик Семен Иванович Винокуров, прошедший всю войну, трудится на Иркутской слюдяной фабрике

Может, потому, несмотря на возраст, Семен Иванович до сих пор работает — на слюдяной фабрике, куда устроился скоро как 50 лет назад. Не на вахте дремлет, а ремонтирует весы, часы, манометры. Летом на даче огородничает. В общем, как есть былинный богатырь.

91 год Семену Ивановичу, а ведь поди ж ты — сам меня у дверей подъезда встретил, спустившись со второго этажа. А после вместе со мной опять по ступенькам вверх.

— Это вы меня случайно дома застали-то, — говорит он. — Сегодня обратно в сад — холодно, печку надо истопить. Там дочь, внук помогают. А я, конечно, уж так, — признается, — на пристяжке. Но кое-что по возможности делаю: где воды наберу, где полью, где травку вырву, где ягодку сорву. С июня по сентябрь так, — загибая пальцы, перечисляет месяцы Семен Иванович, — а 1 октября меня уже на работе ждут.

Про то, что почти полвека место, где работает, у нашего ветерана одно — на Иркутской слюдяной фабрике (ныне ЗАО «Иркутскслюда»), разговор еще впереди. А также про то, что общего трудового стажа у него скоро 75 лет будет и стаж этот, наверное, не имел бы перерыва. Если бы не Великая Отечественная.

— Первый бой тяжело вспоминать? — спрашиваю у Семена Ивановича, ушедшего на фронт добровольцем в июле 1941-го, когда ему и восемнадцати не было.

— Да и первый, и последующие нелегко, конечно, — отвечает он. — Бой есть бой.

Но, как ни тяжело, мы все-таки вспоминаем, хотя и почти 70 лет с той войны прошло.

— Не забывается, — соглашается Винокуров.

Да и забывать нельзя.

— Чего так на фронт рвались, Семен Иванович? Считали, без вас немца никак не победят?

— Патриотизм был. Думали, что быстро победим, а вышло не так — долго воевать пришлось.

— Оружие изучали — винтовку, пулеметы, пушку маленько. Как положено, и строевая, и боевая: занятия были очень тяжелые, осень стояла холодная, — рассказывает фронтовик. — А когда немцы в ноябре 1941-го подошли к Москве, окружили Ленинград, нас отправили на формировку в Оренбургскую область, на станцию Абдулино. Сформировали стрелковую бригаду, затем доукомплектовали в Ярославле. Получили мы винтовки Мосина: длинная, здоровая такая, знаете. Автоматов, нет, не было — не то что у немцев. У нас ППШ появились, может быть, только в разведроте сначала.

Вот так, с винтовкой Мосина — и под Ленинград, к реке Волхов, которую предстояло взять боем.

— Перед наступлением разместились мы в лесу, — продолжает Винокуров. — Декабрь, но костры жечь не разрешали. Грунт — глина с гравием, а у нас, кроме саперных лопаток, ничего. Для начальства, может, что-то и выкопали. А мы спали, наломав еловых веток: ложимся вдвоем — спина к спине. Я домой тогда написал, что встречаю Новый год под елочками, на Волхове.

Когда пришел приказ в атаку, к Волхову, на том берегу которого засели немцы, двигались то ползком, то перебежками.

— Потом дали команду залечь. Немецкие снайперы вывели из строя командиров — взвода, роты. Пришлось остановиться, отползти обратно в лес, а ночью мы снова пошли в наступление. Немцам уже было не видно, кто офицер, кто рядовой. В темноте по льду, разбитому снарядами, сумели перебраться через реку. Когда выскакивали на берег, раздавались отдельные выстрелы из домов, но не прицельные — кто-то из наших уже успел вперед, подготовил плацдарм, — вспоминает ветеран эпизоды боя. — Обосновались в домике у самого Волхова. Немцы стреляют трассирующими пулями, которые пробивают даже дерево: они светятся, свистят. А мы с винтовочками сидим, пережидаем.

Кстати, в этом бою, в январе 1942-го, Винокуров в первый раз услышал «катюш».

— Предупредили: знайте, это будут бить наши орудия. После залпов «катюш» все осветилось, загорелось, немцы орали, и мы бросились наступать. Но я был ранен — осколком мины пробило руку. Лечить увезли далеко от фронта — в Горьковскую область, станция Пильна. Рана была серьезная.

А ведь после шести месяцев госпиталя под Горьким Винокурова собирались комиссовать — врачи решили, что для строевой он больше не годится. Но не тут-то было. Ребята, с которыми лежали вместе в палате, отправились на пересыльный пункт, где формировался 26-й танковый корпус.

— Я поехал с ними, — улыбается Семен Иванович. — Увидел меня один майор: «Ты кто?» — «Старший сержант, командир стрелкового отделения Винокуров». — «Выходи, будешь артиллеристом!» Я был хоть и молодой, но рослый, крепкий — в деревне же жил, мы в школу бегали с четвертого класса за пять километров пешком туда и обратно, каждый день, и зимой и летом.

Ну артиллеристом так артиллеристом — в 14-й мотострелковой бригаде 26-го танкового корпуса. Так, до последнего дня войны, Винокуров и прослужил в нем (потом гвардейском Донском Краснознаменном ордена Суворова II степени), командиром расчета 76-миллиметровой противотанковой пушки. Кстати, за четыре года пушку свою Семен Иванович поменял всего раз: первую разбили уже после Сталинграда, а со второй до самого Данцига дошел.

— После формировки в Москве (наша бригада стояла в Измайловском парке) и под Тулой в ноябре 1942-го нас повезли эшелонами. Мы поняли: под Сталинград. Немцы его уже атаковали, бомбили, разрушали. Выгрузились на станции Суровикино, а дальше своим ходом к фронту. Остановились в степи: чистое место — ни леса, ни кустика, все голо, рыли окопы для орудий, углубления для снарядов, ровики для себя.19 ноября получили приказ — из каждой пушки выпустить по 100 снарядов. Это началась артподготовка к операции по окружению немецкой группировки под Сталинградом. А 100 снарядов выпустить — это чуть ли не два часа нужно, на пушке даже краска загорелась. Тогда и наши орудия стреляли, и дальнобойные, и «катюши», и еще «ванюши» — мы их так называли… Я только видел ящики деревянные, и из них по траектории вверх-вниз вылетали снаряды: реактивные, мощной пробивной способности. Противник ошалел! Видимо, не ожидали. А против нас стояли румыны. Когда мы рванули на их позиции, они забились в окопы, сразу стали сдаваться.Надо сказать, наш корпус (танки, само собой) отличался мобильностью, артиллерия и пехота — все на ЗИСах. Перед нами поставили задачу — на скорости продвигаться вперед. Не ввязываясь в бой, обходя опорные пункты, мы должны были занять переправу через Дон — у города Калача-на-Дону.

— Через многие деревушки и села мы пронеслись. Но я помню Перелазовскую — там находились армейские склады, и мы немецкими трофеями хорошо попользовались. Городские парни шоколад хватали, — смеется Семен Иванович, — а мы, деревенские, его особо не знали и значения не придавали. Тушенку брали, консервы, хлеб ихний — правда, он не такой, как наш, долго хранился, но был невкусный.

— За два дня наступления больших потерь у нас не было — потому что в бои мы не вступали, только в одном месте на нашу колонну выскочила штабная машина: хотели вырваться, чувствовали, что их окружают. Открыли стрельбу, офицеров перебили, а шофер под машину залез и кричит по-русски: «Рус, меня не убивай, я тебе служить буду. » Оказался румыном, мы окрестили его Иваном. Очень хороший специалист по дизелям был, до войны на флоте ходил моряком-мотористом. Около года у нас он потом служил. Иван помог, когда мы заняли город Калач, показал, где находятся хорошие машины, на дизелях, пятитонные, чехословацкие. Мы почему-то называли их «Зауэр», они имели крытые длинные кузова, полки были загружены танковыми немецкими запчастями. Мы их повыкидывали — нам, конечно, они не подходили, какое там — у них у самих-то, у немцев, не разбери поймешь. Вроде марка машины одна, а год выпуска запчасти другой, они уже не подходят, потому что производителям было выгодно модификации менять — чтобы потребность не снижалась и покупали. Даже в войну.

— Немцы применяли всю нашу технику, которую захватывали, даже ЗИСы, правда перекрашивали их, — делится Семен Иванович. — Наш командир бригады с разведротой и несколькими танками ночью подошли к переправе, стремительно проскочили на другой берег Дона, и, пока немцы разобрались, что это не их техника прошла, было поздно — поняли: переправа занята. Помог неожиданный натиск.

— В общем, немцы хитрые, а мы хитрее?

— Ага, шибко немцы разумные были, еще с тех времен.

— Когда мы пригнали в часть трофейные машины, — продолжает Семен Иванович, — командование увидало: «О-о-о! Это ж прелесть!» Два «Зауэра» у нас забрали, погрузили в них раненых и увезли на станцию Суровикино. Одна машина вернулась, вторую где-то конфисковали — жалко до сих пор. — улыбается Винокуров.

А потом нас снова подняли — и в поход. На выручку дивизиям, окруженным в Сталинграде, шла группировка Манштейна с Кавказа. Нас быстро на перехват — потому что мы все были на колесах. Через реку Мышковку немцы так и не сумели прорваться — отошли обратно. Остановили их.

— Семен Иванович, а вы после Победы бывали в тех местах, за которые воевали?

— Под Сталинградом не довелось, — говорит ветеран. — Одно время меня хотели из Иркутска туда отправить, в этом году собирались свозить в Курск, на юбилей, но забраковали по здоровью.

— Значит, после Сталинграда вы сражались на Курской дуге?

— До Курской дуги еще дожить было надо, — качает головой фронтовик. — Дальше наш корпус отправили под Харьков, в Донбасс.